Среда, 17.10.2018, 11:18
Авторский сайт Олега Комкова
Главная Мой профильРегистрация ВыходВход






ПОЭТИЧЕСКИЕ ПЕРЕВОДЫ


СТИХОТВОРЕНИЯ


ИЗБРАННОЕ (PDF, ExeBook)


КНИГИ


ЭССЕ



 Из Райнера Марии Рильке (1875 - 1926). Из "Дуинских элегий". Элегия первая

 

Из "Дуинских элегий". Элегия первая

 

 

Кто одинокий мой вопль услышит средь сонмов
ангельских воинств? и если бы даже иной
вдруг тронул мне сердце – я б сгинул тотчас от сознанья
грозной сути его. Ибо прекрасное есть лишь
страшных истин начало, что праздно в себя мы вбираем,
глядя с восторгом на то, как презрительно медлит
нас уничтожить оно. Каждый средь ангелов страшен.
И, удержавшись, я молча глотаю отраву
душных рыданий. О, в ком же тогда мы узрим
нашу надежду? – ни в ангелах, ни в человеках;
чуют давно уж проворные звери,
как неуютно, как тревожно нам в этом
истолкованном мире. Быть может, у нас остается
лишь дерево над обрывом, чтоб ежедневно
мы созерцали его, вчерашней улицы сумрак
да истощенная подлинность верной привычки,
выпавшей нам однажды, прижившейся и неизбывной.
О, и еще эта ночь! эта ночь, когда ветры пространства
нам вгрызаются в лица, – желанная, вечная гостья,
нежно чары развеет, чтоб тяжкою явью предстать
уединенным сердцам. А влюбленным – легко ль им?
Ах, лишь свою неприкаянность прячут друг в друге они!
Иль ты не знаешь? Изринь пустоту из объятий
в ту бескрайность, которою дышим; может быть, птицы
воздуха ширь почуют пронзительней вольным крылом.

Да, вёсны искали тебя. Дерзновенно взывали
звезды к тебе, чтобы ты ощутил их. Вздымалась
в позабытом прошлом волна; иль, в минуту, когда
под раскрытым окном проходил ты, отдаться
скрипка желала тебе. То было призванье.
Что ж? ты осилил его? Разве не был в ту пору
ты ожиданьем измучен, будто все возвещало
милой скорую близость? (Где ж ты укроешь ее
от этих мыслей, чужих и огромных, что в дом твой
то и дело стучатся и остаются в ночи?)
Пой же влюбленных, коль полон томленья; уж долго
большего жаждет бессмертья их многохвальный порыв.
Ты ль не завидовал всем покинутым – тем, кто
был тебе много милей упоенных? Начни ж
сызнова свой нескончаемый гимн славословья;
помни: герой пребывает вовек – даже гибель его
лишь влекла к бытию: в ней обрел он рожденье.
Только влюбленных назад забирает природа,
истощившись, в себя – как будто б ей сил не хватило
дважды родить их. А часто ль Гаспара Стампа
в мыслях являлась тебе? не пристало ль иной
милым покинутой деве воспрянуть душою,
подвиг сей видя, и молвить: такою мне б стать?
Разве ж пора не пришла, наконец, старым болям
плод принести свой? Не время ль, любя, оторваться
от возлюбленных нам и с трепетом выдержать миг тот,
как держит стрела тетиву перед тем, как в прыжок устремиться
и, собравшись, стать больше себя? Ибо нет пребыванья.

Гласы, гласы. Слушай же, сердце, как прежде
слушать могли святые: чаяли грозного зова,
что с земли их поднимет; но, преклонивши колена,
непостижимые, дальше стояли они безучастно:
слушали так. Нет, вынести ты не сумеешь
Божьего гласа – того не дано. Но услышь дуновенье,
беспрестанную весть, что из тишины возникает.
Внемли шепоту тех, кто в юности умер.
Где бы ты ни был – в церквах Неаполя, Рима, –
разве не говорила тихо судьба их с тобой?
Иль обращалась к тебе иная высокая надпись,
как на плите, что видел ты в Санта Мария Формоза.
Что же им нужно? согнать я должен неправды
горестный отсвет с лица – он движенью
чистому душ их порою немного мешает.

Странно, конечно, навек эту землю оставить,
здешних привычек едва усвоенный опыт,
розам и прочим вещам, что людям нарочно пророчат
будущность, не придавать глубокого смысла;
тем, что держали бесконечно робкие руки,
больше не быть и даже имя свое
прочь отбросить, как сломанную игрушку.
Странно желаний не чувствовать больше. Странно
видеть, как все, что тебя касалось, в пространстве
бьется потерянно. Тяжко в смерти существованье,
полнится дленьем, пока понемногу не станешь
вечность слегка ощущать. Впрочем, живым присуще
ведь заблуждаться в резких своих различеньях.
Ангелы, говорят, часто не ведают, то ли
с живыми они, то ли с мертвыми. Вечный поток
чрез оба мира стремит свои воды, с собою
всех унося и все голоса заглушая.

В конечном счете, им дела уж нет до нас, рано ушедшим,
от жизни земной отвыкают легко, как, незаметно взрослея,
от нежной груди материнской. Мы же, что ищем
таинств великих, из скорби рождающих в нас
блаженство, – как сможем жить мы без них?
Гласит недаром преданье, как некогда в плаче по Лину
первая музыка дерзко пронзила иссохшую твердь;
как, ужаснувшись, пространство, которое юноша дивный
вдруг покинул навек, иной пустотой зазвучало –
бездной звенящей, что нас утешает, врачует, пьянит.

 

 

Die erste Duineser Elegie

Wer, wenn ich schriee, hörte mich denn aus der Engel
Ordnungen? und gesetzt selbst, es nähme
einer mich plötzlich ans Herz: ich verginge von seinem
stärkeren Dasein. Denn das Schöne ist nichts
als des Schrecklichen Anfang, den wir noch grade ertragen,
und wir bewundern es so, weil es gelassen verschmäht,
uns zu zerstören. Ein jeder Engel ist schrecklich.
Und so verhalt ich mich denn und verschlucke den Lockruf
dunkelen Schluchzens. Ach, wen vermögen
wir denn zu brauchen? Engel nicht, Menschen nicht,
und die findigen Tiere merken es schon,
daß wir nicht sehr verläßlich zu Haus sind
in der gedeuteten Welt. Es bleibt uns vielleicht
irgend ein Baum an dem Abhang, daß wir ihn täglich
wiedersähen; es bleibt uns die Straße von gestern
und das verzogene Treusein einer Gewohnheit,
der es bei uns gefiel, und so blieb sie und ging nicht.
O und die Nacht, die Nacht, wenn der Wind voller Weltraum
uns am Angesicht zehrt -, wem bliebe sie nicht, die ersehnte,
sanft enttäuschende, welche dem einzelnen Herzen
mühsam bevorsteht. Ist sie den Liebenden leichter?
Ach, sie verdecken sich nur mit einander ihr Los.
Weißt du's noch nicht? Wirf aus den Armen die Leere
zu den Räumen hinzu, die wir atmen; vielleicht daß die Vögel
die erweiterte Luft fühlen mit innigerm Flug.


Ja, die Frühlinge brauchten dich wohl. Es muteten manche
Sterne dir zu, daß du sie spürtest. Es hob
sich eine Woge heran im Vergangenen, oder
da du vorüberkamst am geöffneten Fenster,
gab eine Geige sich hin. Das alles war Auftrag.
Aber bewältigtest du's? Warst du nicht immer
noch von Erwartung zerstreut, als kündigte alles
eine Geliebte dir an? (Wo willst du sie bergen,
da doch die großen fremden Gedanken bei dir
aus und ein gehn und öfters bleiben bei Nacht.)
Sehnt es dich aber, so singe die Liebenden; lange
noch nicht unsterblich genug ist ihr berühmtes Gefühl.
Jene, du neidest sie fast, Verlassenen, die du
so viel liebender fandst als die Gestillten. Beginn
immer von neuem die nie zu erreichende Preisung;
denk: es erhält sich der Held, selbst der Untergang war ihm
nur ein Vorwand, zu sein: seine letzte Geburt.
Aber die Liebenden nimmt die erschöpfte Natur
in sich zurück, als wären nicht zweimal die Kräfte,
dieses zu leisten. Hast du der Gaspara Stampa
denn genügend gedacht, daß irgend ein Mädchen,
dem der Geliebte entging, am gesteigerten Beispiel
dieser Liebenden fühlt: daß ich würde wie sie?
Sollen nicht endlich uns diese ältesten Schmerzen
fruchtbarer werden? Ist es nicht Zeit, daß wir liebend
uns vom Geliebten befrein und es bebend bestehn:
wie der Pfeil die Sehne besteht, um gesammelt im Absprung
mehr zu sein als er selbst. Denn Bleiben ist nirgends.


Stimmen, Stimmen. Höre, mein Herz, wie sonst nur
Heilige hörten: daß sie der riesige Ruf
aufhob vom Boden; sie aber knieten,
Unmögliche, weiter und achtetens nicht:
So waren sie hörend. Nicht, daß du Gottes ertrügest
die Stimme, bei weitem. Aber das Wehende höre,
die ununterbrochene Nachricht, die aus Stille sich bildet.
Es rauscht jetzt von jenen jungen Toten zu dir.
Wo immer du eintratst, redete nicht in Kirchen
zu Rom und Neapel ruhig ihr Schicksal dich an?
Oder es trug eine Inschrift sich erhaben dir auf,
wie neulich die Tafel in Santa Maria Formosa.
Was sie mir wollen? leise soll ich des Unrechts
Anschein abtun, der ihrer Geister
reine Bewegung manchmal ein wenig behindert.


Freilich ist es seltsam, die Erde nicht mehr zu bewohnen,
kaum erlernte Gebräuche nicht mehr zu üben,
Rosen, und andern eigens versprechenden Dingen
nicht die Bedeutung menschlicher Zukunft zu geben;
das, was man war in unendlich ängstlichen Händen,
nicht mehr zu sein, und selbst den eigenen Namen
wegzulassen wie ein zerbrochenes Spielzeug.
Seltsam, die Wünsche nicht weiter zu wünschen. Seltsam,
alles, was sich bezog, so lose im Raume
flattern zu sehen. Und das Totsein ist mühsam
und voller Nachholn, daß man allmählich ein wenig
Ewigkeit spürt. - Aber Lebendige machen
alle den Fehler, daß sie zu stark unterscheiden.
Engel (sagt man) wüßten oft nicht, ob sie unter
Lebenden gehn oder Toten. Die ewige Strömung
reißt durch beide Bereiche alle Alter
immer mit sich und übertönt sie in beiden.


Schließlich brauchen sie uns nicht mehr, die Früheentrückten,
man entwöhnt sich des Irdischen sanft, wie man den Brüsten
milde der Mutter entwächst. Aber wir, die so große
Geheimnisse brauchen, denen aus Trauer so oft
seliger Fortschritt entspringt -: könnten wir sein ohne sie?
Ist die Sage umsonst, daß einst in der Klage um Linos
wagende erste Musik dürre Erstarrung durchdrang;
daß erst im erschrockenen Raum, dem ein beinah göttlicher Jüngling
plötzlich für immer enttrat, das Leere in jene
Schwingung geriet, die uns jetzt hinreißt und tröstet und hilft.

 

Aus: Duineser Elegien

 

 
Copyright © Олег Комков 2018 Copyright MyCorp © 2013
Сделать бесплатный сайт с uCoz-->